Паша всегда знал, что его место где-то там, наверху. В Питере он учился на инженера-ракетостроителя в одном из лучших технических вузов страны. Лекции по двигателям, чертежи будущих ступеней, ночные разговоры с одногруппниками о траекториях и орбитах - всё это было для него настоящей жизнью. Преподаватели не скрывали: парень с редким сочетанием головы и рук. Один даже сказал как-то на защите курсового: если всё сложится, через десять лет мы будем смотреть на твои ракеты в прямом эфире.

Но жизнь иногда вмешивается без предупреждения. В один из февральских вечеров позвонила мама. Голос у неё был совсем тихий, будто она боялась, что слова разбудят беду. Отец умер. Внезапно, за одну ночь. Инфаркт. Паша стоял посреди комнаты в общаге, телефон прижат к уху, а вокруг всё так же шумели соседи, кто-то включил музыку, кто-то смеялся в коридоре. А у него внутри будто выключили звук.

На следующий день он уже ехал в поезде до Архангельска, потом ещё на автобусе, потом на стареньком уазике по зимнику. Чем дальше от большого города, тем сильнее чувствовалось, как воздух становится другим. А когда машина наконец свернула к Шойне, Паша долго не мог поверить глазам. Посёлок медленно уходил под песок. Дома стояли по окна в барханах, крыши проваливались, заборы исчезали. Люди продолжали жить, но каждый год приходилось откапывать окна, поднимать пороги, укреплять фундаменты. Песок не спрашивал разрешения.

Мама встретила его на крыльце. Постаревшая, но всё такая же прямая. Младший брат Лёшка, которому только-только исполнилось двенадцать, сначала просто смотрел молча, а потом вдруг обнял так сильно, что Паша чуть не задохнулся. Вечером они втроём сидели на кухне при свете старой лампы. Говорили мало. Мама рассказывала, как отец до последнего чинил соседям генераторы и как радовался, когда Паша присылал фотографии из университета. Лёшка молчал, но всё время держал Пашу за рукав куртки.

Днём Паша помогал по хозяйству. Выгребал песок из сеней, латал крышу, таскал доски. Руки быстро покрылись мозолями, непривычными после чертёжек и клавиатуры. Ночами он выходил на улицу и смотрел в небо. Здесь оно было совсем другое - чистое, огромное, без городских огней. Звёзды казались ближе, чем в Питере. Иногда он думал, что ракеты, о которых он столько мечтал, теперь выглядят как-то слишком далёкими и ненужными. А иногда, наоборот, - что именно здесь, среди песка и тишины, они нужны больше всего.

Мама как-то сказала за чаем:
Знаешь, сынок, космос никуда не денется. А мы тут пока держимся.

Паша кивнул. Он ещё не знал, как сложится дальше. Останется ли он в Шойне до лета, вернётся ли в университет осенью, получится ли потом вернуться к чертежам и формулам. Но одно он понимал точно: то, что он чувствовал раньше, глядя на звёзды с набережной Невы, никуда не исчезло. Просто теперь к этому чувству прибавилось ещё кое-что. Ответственность. За маму. За Лёшку. За этот маленький посёлок, который тонет в песке, но всё равно продолжает жить.

А небо над Шойной по-прежнему было очень большим. И очень тихим.